80!

Mar. 6th, 2014 01:40 pm
serednyak: (подкулачник)
"Он наше чудо! Он наша гордость!"
Цитата вырвана с клочьями из контекста текста именинника.
Но как точно написано!
У Шифрина тут народ проздравляет и вспоминает наиболее любимые фразы из юбиляра.
Я всегда восхищался двумя -
"Чем больше женщину мы меньше, тем меньше больше она нам"
и
"Я с женщин ничего не снимаю - жду пока сойдет само!"

От каждого поздравляющего - по любимой цитате из классика!
serednyak: (Default)
Берегите думальщиков

Избранные народом — хитрые, но не всегда умные. Всем им кто-то нужен. Все они не могут ничего придумать. Поэтому совещаются, совещаются, совещаются...

Кто-то придумать может и выход найти может... Но его именно из-за этого никуда не избирают. Так как он не может обещать, что найдет выход из чужих безвыходных положений.
Он вообще молчит.

Поэтому в войнах избранные народами вожди, не видя выхода, жертвуют кто пять, кто двадцать миллионов тех, кто их избрал.

Потом привлекают, а затем ликвидируют тех, кто может найти выход.

Электорат с окраин говорит: — Так им и надо.
Электорат из центра говорит: — Так нам и надо.

Вот подтасовали результаты...

Электорат с окраин говорит: — Будем верить дальше.
Электорат из центра говорит: — Дальше верить нельзя.

А думальщики тихо уезжают... Они тут при чем?

Народ и власть едины. Уезжающих никто не удерживает.

Власть занята штопаньем дыр...

А электорат с окраин так и не понял, чего от этих думальщиков больше: вреда, если останутся, или пользы, если уедут...

Целую!

Кот на дереве

Кот из тех зверей или людей, что лезет легко вверх, а вниз этим же путем — никогда.

Будет сидеть на вершине, выть, завывать, голодать, не пить, но не спускаться...

Два дня такой тип будоражил весь двор.

Спасла Танька. С риском для жизни влезла.

Этот паразит полез еще выше.

Ее раскачивало, как грушу.

Она его за хвост.

Он порвал на ней кофту, исцарапал руки, шею.

Отряхнулся и опять полез наверх.

Вот такие сволочи там наверху.

Его спросишь:

— Ты чего лезешь наверх?

— А куда мне лезть? Вниз?

Прав, мерзавец...
serednyak: (Default)

Что такое юмор?

Под давлением снаружи юмор рождается внутри.

Прохожий

Не о себе. В защиту жанра. Сам стал слезлив и задумчив. Сам стал копаться в словах. Сам потерял жизнь и от этого - юмор. И, потеряв это все, расхаживая в поношенном пиджаке задрипанного философа, скажу - ничего нет лучше жизни. А юмор- это жизнь. Это состояние. Это не шутки. Это искры в глазах. Это влюбленность в собеседника и готовность рассмеяться до слез.

Смех в наше время и в нашем месте вызывает зависть. «Что он сказал? Что он сказал?» Люди готовы идти пешком, ползти: «Что он сказал?» Можете плакать неделю, никто не спросит: «Что вам сказали?» Плачущий в наше время и в нашем месте при таком качестве сложных бытовых приборов, повышении цен и потоке новостей не вызывает интереса.

Плачущий занимает более высокое положение, чем хохочущий. Это обычно министр, директор, главный инженер. Хохочущего милиционера не видел никто.

Юмор - это жизнь обычных людей. Чем меньше пост, тем громче хохот, и прохожие с завистью: «Что он сказал? Что он сказал?»

Господи, какое счастье говорить что думаешь и смеяться от этого. «Что он там сказал?» - все время спрашивают сверху.

- А ничего. Мы так и не поняли.

- А чего ж вы так смеетесь?

- А от глупости.

- А где он? Мы ему ничего не сделаем. Обязательно скажите, где он. Где он - это самое главное.

- А вот он.

- Где?

- Вот, вот. Только что был и что-то сказал. Да так ли важно, кто сказал, важно, что сказал.

- Нет, товарищи, для нас важно, кто сказал и что он еще собирается сказать. Его творческие планы. Это особенно важно. Если кто-нибудь его встретит, позвоните, пожалуйста, в районное отделение культуры в любое время суток - мы тоже хотим посмеяться.

Опять хохот.

- А вы почему смеетесь?

А как вообще сочиняются анекдоты? Не может быть, чтоб все сочиняли, должен быть автор. Друзья, если кто-нибудь его случайно встретит, позвоните, пожалуйста...

Почему же плач не вызывает такого беспокойства? Почему величайшие трагедии величайших писателей не вызывают такого ищущего интереса? Почему «Двенадцать стульев» не выходило, не выходило, пока не вышло? И «Мастер и Маргарита» и Зощенко? И хватит ханжить. «Двенадцать стульев» никак не меньше для нормального человека, чем «Анна Каренина», а «Мастер и Маргарита» - чем «Война и мир».

Юмор, как жизнь, быстротечен и уникален. Только один раз так можно сказать. Один раз можно ужать истину до размеров формулы, а формулу - до размеров остроты.

Юмор - это не шутки. Это не слова. Это не поскользнувшаяся старушка. Юмор - это даже не Чаплин. Юмор - это редкое состояние талантливого человека и талантливого времени, когда ты весел и умен одновременно. И ты весело открываешь законы, по которым ходят люди. Юмор - это достояние низов.

Ползя наверх, наш соученик выползает из юмора, как из штанов. Чего ему смеяться там, у него же нет специальности, и первый же приказ трудоустроить по профессии ставит его на грань самоубийства.

А если уж очень большой, еще осторожнее: «Им только улыбнись - сразу что-то попросят. Улыбнулся - квартиру дай, засмеялся - дочь пропиши». И, теряя юмор, друзей, любимых женщин, человек растет в должности. Развалюченная секретарша, завалюченная жена и большие подозрения, что смеются над ним, и хотя его никто не называет, но в нем появляется интуиция волка и такой же мрачный, полуприкрытый взгляд.

Вот что такое юмор. Вот что такое его отсутствие. А нам он помогает выжить. Сближает всех со всеми. На анекдот - как на угощение.

И не надо унижать авторов. За одну фразу Ильфа и Петрова «Собаки карабкались с ловкостью боцманов» отдам целую страницу греческой трагедии со всеми содроганиями в начале и завываниями в конце, и море слез, в котором утонули четыре старухи, не стоит одного взрыва хохота, в ответ на один выстрел истины.

Где рыба? Рыба где?

Я много лет хочу понять, почему во всех приморских городах мира самое красивое, самое обильное - рыбные базары, где переливаются тысячи рыб, ползают омары, лангусты, где плавают в аквариумах сотни угрей. Тысячи, тысячи разных рыб, живых и копченых.

И почему у нас в приморских городах рыбы нет. Почему нет рыбы в Одессе. Вот той морской, возле которой стоит этот несчастный город. Почему нет рыбы в морском городе. Куда она девается? При наличии министерства и самого большого в мире рыбного флота. Где бычки, анчоус, скумбрия, камбала, сарделька, глосики - где рыба?

Почему человека с пятью бычками на нитке так упорно преследует милиция? Почему еще в прошлом, позапрошлом году свободно продавалась изумительного вкуса кругленькая, упругенькая одесская тюлька домашнего соления? Почему рыбаков ловят и преследуют? Я понимаю - главная задача, чтоб не было. Но под каким научным девизом, вот что меня интересует. Действительно - святая цель, чтоб люди не ели, но хочется узнать, под каким предлогом! Запрещено ловить все месяцы в году? Рыбаку обязательно надо сожрать все, что споймал, и нельзя поделиться?

По утрам прутся куда-то в море какие-то колхозы. Они что, вообще не ловят? Зачем огромный флот? Сейнеры, траулеры, речные, морские, озерные? Куда улов идет? В правительство? В Кремль? Там столько не съедят. В Москве бычков и камбалы черноморской нет. Куда деваете? Конторы сжирают, что ли? Рыболовецкие правления? Так там вроде милиция круглосуточно дежурит. Не купишь у рыбаков ни штучки.

Последний раз спрашиваю, куда девается свежая черноморская рыба? Почему мы должны доедать это мороженое несчастье с Дальнего Востока, которое уже кто-то ел? И не надо мне доказывать с цифрами в руках, как увеличилось потребление рыбы. Я по роже докладчика и так вижу.

Что они мне докажут? Что она есть? Когда я ее уже столько лет не вижу. Что же за специалисты такие вести вековую борьбу со жратвой? Что же они так остервенело вырывают у нас из рук бычка, судака, кильку, куда несут конфискованное? В пользу государства? Это куда же? Какое государство вырывает кусок изо рта у своих граждан в свою пользу? Все знают что такое - в пользу государства. Это либо дохнет за углом, либо тут же под водочку - в ближайшем отделении.

Могли бы объяснить, почему рыбы нет,- объяснили бы. Могли бы дать - дали бы. Не обучены! Выращивать, вылавливать не обучены. Отнимать, отбирать, разгонять, привлекать - обучены. Может, рыбу ловить нельзя? А почему? Объясни, если сумеешь. И, если мы согласимся, все равно дай съесть уже пойманную, куда ты ее поволок?

Вспоминаю виденные в кино огромные, переливистые рыбные базары, тысячи, миллионы разных рыб.

Два вопроса: почему она там есть и почему ее здесь нет?

serednyak: (Default)
Советское время, будь оно проклято, было счастливым от того, что мозги у всех были свободны.
 
Полдня за молоком.
 
Полдня за мясом.
 
Стой свободно, расслабленно.
 
Пять минут — шаг вперед.
 
Думай, читай, учись.
 
И ты не один.
 
Ты движешься по общему маршруту.
 
Жена знает, где ты, ты знаешь, где она.
 
Этот отдых для мозгов назывался "очередь".
 
Первое добровольное построение советских людей в затылок друг другу.
 
Следующий отдых для мозгов — собрание.
 
Поднять! Укрепить! Создать!
 
Два часа свободного времени.
 
Тренируй кисть, сжимай мячик.
 
Тяни под столом ногами эспандер.
 
Курилки битком.
 
В туалетах примерочные.
 
В комнатах настроение.
 
Кто-то входит в отдел — все животом ящики задвигают.
 
В ящиках — рюмашка, огурчик, детектив.
 
Мозги свободны.
 
И советские труженики не боялись тонкого юмора и сложных стихов литературы, произнесенных со сцены вслух.
 
В политике ясно.
 
Великое противостояние двух систем: всеобщего равенства и низкой производительности труда, с одной стороны, и вопиющего неравенства и большой производительности труда, с другой.
 
И в пику обществу потребления нами было построено общество борцов за справедливость.
 
Общество борцов пело, читало и защищало диссертации, время от времени испытывая нужду в продуктах питания.
 
Но это считалось для борцов естественным состоянием.
 
Как волны, накатывались поэты и барды на скалистый берег коммунизма и откатывались, крупновспененные и шумные.
 
Снова собирались, сочиняли и снова с грохотом и гулом под овации налетали на скалы грудью, ногами, лицом.
 
С коммунизмом боролся каждый.
 
От первого секретаря ЦК до дворника, только что защитившего диссертацию.
 
С песнями и стихами было хорошо.
 
Еды не было по-прежнему.
 
Не давалась борцам еда.
 
Не давалась одежда.
 
Все гордились низким заработком и тайгой.
 
Коммунизм надо было строить, а капитализм строить не надо было.
 
Он там сам (или сам там) возник на основе дикой конкуренции и неимоверного труда.
 
Там платили за все, что продавали.
 
Отчего было много продуктов и товаров.
 
"Гнусные торговцы!" — кричали им борцы и пели хором.
 
Там не пели просто так и в лицо друг другу.
 
Там продавали хоры и покупали голоса.
 
Петь просто так было убыточно.
 
Физики у них не шутили, а клепали бомбу, секреты которой продавали нам их шпионы.
 
Их шпионы хотя и были поклонниками нашего строя, но жить у нас не хотели.
 
Наши тайны там шли плохо.
 
Один автомат. Один самолет.
 
Стихов не брал никто.
 
Юмор не переводился.
 
Наши, побывавшие там, возвращались, обвешанные транзисторами и сандалиями, долго и туманно говорили об отсутствии свободы, не уточняя — где, а ночью слушали транзистор.
 
Постепенно привлекательность вещей стала расти, особенно среди наших женщин,— этой черной силы, всегда предающей интересы мужчин и выбивающей из них волю и непреклонность.
 
Мужчины в ногах валялись у властей, чтоб поехать и привезти какую-нибудь вещь и косметику.
 
Противостояние стихов и косметики продолжалось долгих семьдесят лет.
 
И женщины победили.
 
Они перестали петь, начали красить щеки и ресницы.
 
Мужчины отбросили гитары и сели за руль.
 
Дети выбросили книги и ударили по кнопкам.
 
Ученые стали продавать, не изобретая, свое тело и мозги.
 
Спортсмены поменяли массовость на отъезд с продажей мастерства и мышц на Запад.
 
Газеты перестали думать над фактами и стали торговать фамилиями.
 
Секс стал покупным, прозрачным и отделился от любви.
 
Словами: "Хотите заняться сексом или поедим?" — встречают гостей в приличных домах.
 
Книги стали читаемо-выбрасываемые.
 
Их жизнь, как у всего продажного,— одна ночь.
 
Задачей искусства стало освобождение мозгов.
 
Уже видно, как в зрительном зале освобождается организм от наболевшего и пережитого.
 
Это хохот. И кто осудит...
 
Шахматы сверху опустились вниз и расчертили жизнь на риск и расчет.
 
Богатые перестали спиваться — риск велик.
 
Итог жизни в сорок лет. Расцвет итога в семьдесят.
 
В сорок лет денег нет и не будет. В тридцать лет таланта нет и не будет.
 
Пошла торговля.
 
Мы им продаем то, что горит, то есть водку и нефть.
 
Они нам — то, что едят и смотрят, то есть продукты и кино.
 
С едой по-прежнему не идет, не мычит и не телится.
 
Почему у нас с едой не сложилось?
 
Господи! Меняются уклады, а голод стоит неподвижно, как Кремль посреди страны.
 
Уже и душевные враги-евреи в пустыне выращивают и выкармливают, а мы все объясняем и выясняем, почему жрать нечего.
 
И кто был виноват в XIX, XVIII, XVII, XVI веках и ниже, вплоть до мамонта Феди.
 
Сейчас все уселись вдоль трубы и запели.
 
"Качает!" — поют аборигены.
 
"Течет-течет!" — танцуют аборигены.
 
И так, с танцами и песнями, провожают каждый баррель.
 
И слово какое пенистое!
 
Теки-теки, дерьмо зеленое...
 
Продаем из-под себя!
 
Под названием "энергетическая сверхдержава".
 
Оттуда деньги в мешках передают нам, но не дают потратить, чтобы мы не распухли и не упились.
 
Сидим мы, смотрим, как деньги в мешках свою ценность сохраняют, а мы свою теряем в плохо пригнанной одежде.
 
Старики и старухи, как и их песни, со следами былой красоты, мало едят и уже не рассчитывают ни на государство, ни на своих детей, безумно занятых мозгами.
 
Родители уже не помогают в юности и не мешают в старости.
 
Они нужны только для зачатия.
 
С помощью детского питания и компьютера с родителями покончено в малолетстве.
 
В странах потребления их грузят в автобусы, и они ездят отдельно от людей.
 
В странах ископаемых старики ходят по базару и все прицениваются, прицениваются, прицениваются, прицениваются и не могут прицениться.
 
А мозги в правительстве работают очень напряженно — как обойти трубой настырного соседа. Как газом усмирить зарвавшийся электорат. Как сделать всю еду нахала холодной и сырой.
 
Интеллектуальный низ страны по партиям и капиллярам лезет вверх, в парламент, за мигалкой.
 
— Мигалку дайте поносить!
 
Снял с крыши — замигала в глазах.
 
Потушил в глазах — замигало в руках.
 
Потушил в руках — замигало в штанах.
 
Без подмигивания — не жизнь.
 
Жизнь взялись делать заново.
 
Делаем, как умеем.
 
Сделаем, снимем брезент, боюсь, опять получится советская власть, в душу ее!
 
Или то, что мелькнуло на Кутузовском проспекте,— грязный "роллс-ройс" с мигалкой...
 
Интересная смесь!

.
serednyak: (Default)
Наконец-то! Все вздохнули с облегчением.

Пройдя путь эволюционного развития по спирали вниз, мы вернулись туда, откуда вышли. Правда, уже без денег, без лучших мозгов и мускулов. Как проигравший в казино возвращается домой. Мы вернулись, мама! Домой! Домой!

Ну, слава богу, дети! С Новым счастьем! Я и так никогда не терял оптимизма, а последние события меня просто окрылили. Я же говорил: или я буду жить хорошо, или мои произведения станут бессмертными. И жизнь опять повернулась в сторону произведений.

А они мне кричали: «Все, у вас кризис, вы в метро три года не были! О чем вы писать теперь будете? Все теперь об этом. Теперь вообще права человека, теперь свобода личности выше государств. А вы зажрались, три года в метро не были».

Критика сверкала: вечно пьяный, жрущий, толстомордый, все время с бокалом. А я всегда с бокалом, потому что понимал — ненадолго.

Все по словам. А я по лицам. Я слов не знаю, я лица понимаю.

Подошел ко мне авторемонтник и говорит:

— Я вам радиатор заменил.

А я на лицо его глянул.

— Нет, — говорю, — не заменил.

— То есть, — говорит, — запаял.

— Нет, — говорю, — не запаял.

— Сейчас посмотрю.

И он пошел смотреть.

Когда все стали кричать «свобода!» и я вместе со всеми, пошел смотреть по лицам. Нормально все. Наши люди. Они на свободу не потянут. Они нарушать любят. Ты ему запрети, чтоб он нарушал. Это он понимает.

— Это кто сделал?

— Где?

— Вот.

— Что сделал?

— Что сделал, я вижу. А кто это сделал?

— А что, здесь запрещено?

— Запрещено.

— Не я.

Наша свобода — это то, что мы делаем, когда никто не видит. Стены лифтов, туалеты вокзалов, капоты чужих машин. Это и есть наша свобода. Нам руки впереди мешают. Руки сзади — другое дело. И команды не впереди, а сзади. То есть не зовут, а посылают. Это совсем другое дело. Можно глаза закрыть и подчиниться: «Левое плечо вперед! Марш! Стоп! Отдыхать! Подъем! Становись!..»

Так что народ сейчас правильно требует порядка. Это у нас в крови — обязательность, пунктуальность и эта… честность, порядочность и чистота. Мы жили среди порядка все 70 лет и не можем отвыкнуть. В общем, наша свобода — бардак. Наша мечта — порядок в бардаке. Разница небольшая, но некоторые ее чувствуют.

Они нам и сообщают: вот сейчас демократия, а вот сейчас диктатура. То, что при демократии печатается, при диктатуре говорится. При диктатуре все боятся вопроса, при демократии — ответа. При диктатуре больше балета и анекдотов, при демократии поездок и ограблений.

Крупного животного страха — одинаково. При диктатуре могут прибить сверху, при демократии — снизу. При полном порядке — со всех сторон. Сказать, что милиция при диктатуре защищает, будет некоторым преувеличением. Она нас охраняет. Особенно в местах заключения. Это было и есть.

А на улице, в воздушной и водной среде, это дело самих покойников, поэтому количество погибших в войнах у нас равно количеству погибших в мирное время. В общем, наша свобода хотя и отличается от диктатуры, но не так резко, чтоб в этом мог разобраться необразованный человек, допустим, прокурор или военный.

Многих волнует судьба сатирика, который процветает в оранжерейных условиях диктатуры пролетариата и гибнет в невыносимых условиях расцвета свободы. Но это все якобы. Просто в тепличных условиях подполья он ярче виден и четче слышен. И у него самого ясные ориентиры. Он сидит на цепи и лает на проходящий поезд, то есть предмет, лай, цепь и коэффициент полезного действия ясны каждому.

В условия свободы сатирик без цепи, хотя в ошейнике. Где он в данный момент, неизвестно. Его лай слышен то в войсках, то под забором самого Кремля, а чаще он сосредоточенно ищет блох с огромной тоской по ужину. И дурак понимает, что в сидении на цепи больше духовности и проникновения в свой внутренний мир. Ибо бег за цепь можно проделать только в своем воображении, что всегда интересно читателям.

Конечно, писателю не мешало бы отсидеть в тюрьме для высокого качества литературы, покидающей его организм. Но, честно говоря, не хочется. И так идешь на многое: путаница с семьями, свидания с детьми… Так что тюрьма — это будет чересчур.

Но что сегодня радует — предчувствие нового подполья. Кончились волнения, беготня, митинги, выборы, дебаты, снова на кухне, снова намеки, снова главное управление культуры и повышенные обязательства. Снова тебе кричат: «Вы своими произведениями унижаете совьетского человьека», а ты кричишь: «А вы своей «Газелью» его просто калечите». Красота!

Но тот, кто нас снова загоняет в подполье, не подозревает, с какими профессионалами имеет дело. Сказанное оттуда, по всем законам акустики в десять раз сильнее и громче и, главное, запоминается наизусть. А вечный лозунг руководства «Работать завтра лучше, чем сегодня» в подполье толкуют однозначно: сегодня работать смысла не имеет.
serednyak: (Default)

Наши инвалиды тренируются... жизнью

Наши инвалиды - лучшие в мире, мы неоднократно в этом убеждались. Если «нормальные» спортсмены вдруг облажаются, можем быть спокойными - паралимпийцы не подкачают! Где-то должно было проявиться наше превосходство, и оно абсолютно логично. Как же нашим инвалидам не быть «впереди планеты всей», когда они тренируются с самого детства... всей нашей жизнью? К «отечественным инвалидам» не приспособлены ни лестницы, ни власти, ни чиновники в России - и им приходится «качать мускулы», пытаясь выжить. Они считаются людьми с ограниченными возможностями, я уточнил бы - с ограниченными материальными возможностями. Так что их победы в спорте - единственный шанс встать вровень со здоровыми людьми.

У нас кто-нибудь видел слепого с собакой? Я был в Америке (я и сейчас в ней бываю), так там собака-поводырь пользуется таким же уважением, как и её «ведомый». Вы только представьте, я видел пса-поводыря в специальной жилетке, на которой было написано: «Не гладьте меня, я на работе!» Очаровательная рожа, умнейший пёс! Он перевёл «подопечного» через улицу, перед ними все уважительно расступались. Ну вот почему у нас такого нет? Воспитать собаку можно же! Почему у нас никому это в голову не приходит, почему инвалиды - сами по себе, как будто они инопланетяне и живут на отдельной планете? Ведь когда смотришь паралимпийские соревнования, то понимаешь: тебя отделяет от инвалидов одна секунда. Бац - ты там. Как это было на войне - одно-единственное мгновение меняет всё. Как это было в метро во время теракта. Как это может быть на дороге. Они помощи не просят обычно, но если ты видишь, что инвалид не может съехать или въехать куда-то, подай ему руку. Ведь то, что он подаст тебе руку, - это уже честь для тебя. Потому что всё, что он делает, - это выше человеческих возможностей.

Мы изобретаем - они воплощают!

Мы вывозим станки из Китая, мы ездим на автомобилях из Китая, китайцы опережают нас в фигурном катании (!) - что вообще творится? Мы им придумываем, а они осуществляют. Мы изобретаем - они воплощают.

Их размножение необъяснимо совершенно, вроде бы какое-то шелестящее, совершенно неагрессивное, доброжелательное. Но если вы поселите двух китайцев, даже мужчин, вместе хотя бы на одну ночь и заглянете в эту комнату на следующий день - там будет четыре китайца! Я вам гарантирую! Потом - шестнадцать, потом тридцать шесть, потом… Потом, если вы вдруг случайно обнаружите, что ваш сын китаец, то догадаетесь, что вы и сами давно китаец, включая китайскую тёщу с женой и других родственников. Я не хочу сказать, что «китайская угроза» - вопрос какой-то трагический. Они же неагрессивные. Просто раньше они тихо-мирно занимались прачечными, в крайнем случае - ресторанами, а сейчас взялись за всё остальное. Поэтому нам надо как-то соединиться с Америкой, перестать от неё защищаться и что-то решить насчёт китайцев. Может, хотя бы возразить им словесно, потому что брать силой уже невозможно.

Одна моя знакомая позвонила в фирму по ремонту компьютеров. Из Нью-Йорка в Нью-Йорк - а попала в Китай. По американскому телефону. Ей сказали: «Всё нормально, всё нормально. Просто мы по лицензии ремонтируем. Вы сдадите в наш офис в Нью-Йорке поломанный компьютер, наши сотрудники отправят его в Китай, отремонтируют, и вы получите обратно через неделю».

Умные люди - самодуры и самородки

Жизнь становится лучше с некоторым ухудшением. Мне очень нравится МВД, которое подводит итоги борьбы с коррупцией. Откуда они их берут, если взятки продолжают брать?

Вообще мне искренне кажется, что взятка - это очень хорошая добровольная смычка власти с населением, когда рукопожатие не простое и не пустое. Чиновник пожимает вашу руку и понимает, что вы ему протянули в своей ладони просьбу о том, чтобы он решил вашу проблему. А он сигнализирует о готовности это сделать ответной пустой рукой… После этого вы расходитесь, у него рука уже более полная, а ваша - снова пустая, так вот это и есть связь власти с населением на тактильном уровне! Потому что вы понимаете, что такое наша чиновничья власть: без меня вам нельзя, а со мной у вас ничего не получится. Я люблю ещё одну формулировку: умные люди в России - это самодуры и самородки. Короче говоря, я считаю, что вот это огибание взглядом, огибание рукой, огибание закона в нашей стране на сегодняшний день помогает строить и помогает выжить. А как ещё - если у нас всё равно идёт бесконечная коррумпированность, начиная от кровавых царей и кончая самыми демократическими диктаторами. И бороться надо с ней в корне, а не рапортовать об «уменьшении количества взяток на фоне увеличения их размера».

serednyak: (Default)
Нарушить закон земного притяжения можно, но это большие деньги.

Закон всемирного тяготения - очень большие деньги.

Не знаю, как в других странах, у нас главное - найти, кому дать.

Нашел, сунул - улетел.

Старт покажут по всем каналам.

А чтобы выйти из метрической системы? Временно. Купить в акрах, продать в сантиметрах. Добываешь в тоннах, продаешь в баррелях. Чего угодно можно достичь, если его купить.

Добываешь в галлонах, продаешь в литрах.

И благодаришь людей за разницу.

Народ не дурак, когда из канистры по бутылкам разливает.

Это нас пугают законами экономики.

Даже в Высшей школе экономики есть спецкурс «Правила нарушения законов экономики».

Кому за сколько и как их обходить.

В одном случае страна процветает, в другом случае - ты.

Выбирай.

Многие себя выбирают.

Конечно, по законам экономики страна процветает.

Но очень долго не процветает. Бывает, что уже и терпения у всех нет, а она всё не процветает. Депутаты уже по могилам разошлись, а она всё не процветает.

Отдельные люди процветают быстрей.

Вот правило уличного движения автомобилей - уже давно правило движения денег.

Деньги всегда идут по встречной полосе.

Деньги возникают из нарушений и продолжают нарушать на протяжении всей суммы.

Движения денег на улицах хорошо видны сверху.

И пункты отбора - так красиво.

Разгон, свисток, торможение, отбор.

Разгон, свисток, торможение, отбор.

Так и видишь, как сто тысяч мягко обходят тридцать, потом пятьдесят, потом семьдесят. А тут слева из тумана стремительно сто тридцать тысяч евро с охраной в семьдесят, по тротуарам, по столбам, по головам уходят вдаль. Все стоят завороженные.

Нет конкуренции. Одинокие рублики - под землей, в переходе колготятся. Там их движение.

Миллиард - в море, в яхте, в шезлонге, в пижаме, в фуражке.

Миллион - в небе, по своему прихотливому расписанию. Хочет - взлетел, хочет - сел. Хочет - задним ходом бороздит. Бартер называется. Это всё мы говорим о движении денег.

Одно могу сказать: можно завидовать, можно участвовать, но останавливать их - нельзя. Мы же все помним, какой вид имело то, что остановилось.

---
Нарушайте законы ... экономические и физические!

serednyak: (Default)

Боже! Ты мастер пауз. Молю тебя о единственной: между успехом и тревогой.

.

serednyak: (Default)

А я вам так скажу: власть хорошая — народ плохой. Заместители председателя хороши, как никогда. Клиентура жуткая… Посмотри, кто толкается, кто лезет и лезет, лезет и лезет — те, у которых что-то где-то течет, что-то не в порядке. Порядочный человек не пойдет убиваться. У председателя тоже толкутся жуткие люди, то есть те, что вшестером в одной комнате или у которых, знаешь, сын с женой и ее родителями на одной койке и ребенок тут же, — в общем, страшный народ.

А по поликлиникам, по аптекам просто нездоровые, у которых с кровью или с этой жидкостью, которая в человеке есть, но которую даже не хочется упоминать, не хочется. За сердце хватаются, глаза выпучивают, воды просят. Видал…

Нормальный, здоровый, красивый человек сидит за столом и толково объясняет, что нету этого, что тебе нужно. Того, что тебе не нужно, как раз сейчас есть, и много очень того, что не нужно всем до зарезу, ну совершенно, до обалдения не нужно, то есть при всей фантазии ты его не употребишь ни дома, ни в сарае. Допустим, гидрант пожарный красный или противовес театральных декораций — бери сколько увезешь. Так наглые люди не берут в общем, как правило, а все, как правило, лезут за прокладкой на кран — это резинка с дырой, что не можем никак наладить. Ну, не можем, и все. И точка. И нечего из космоса на прокладку намекать — не можем, и все. Это психологически. Технологически можем, а психологически — никогда. Убедись и утихни. Так нет — как один: дай именно эту резинку, специально чтоб вывести из себя. До чего капризничают — ну как правило.

А сейчас с похоронами затеяли. Ну, действительно помер, и нету. Тебе что, больше, чем ему, надо? Что ты скачешь за него? Пусть сам за себя. Ему все равно, кто там копает — трезвый или другой. Подумаешь, два лежат прямо, а этот поперек, А в больнице он что, не так лежал? Путь у всех один: пионер, комсомол, больница и последний коллектив. Видел, какие ребятки там копают — кровь с молоком? Он за сорок секунд углубляется по пояс — роторный хуже дает. Чего же это у него должно быть плохое настроение? Подумаешь, из ямы захохотал — поддержи. Этому, что впереди, как я уже говорил, все равно. Он добился наконец покоя, он затих, а задние, как правило — как правило! — шумят. рыдают, качают права и готовы пересажать всех встречающих только за то, что от них, как правило, потягивает перегарчиком из глубины души и настроение у них веселое, хотя речь неразборчивая. А речь неразборчивая у многих, если не стараться понять, о чем они, можно так и остаться, и тоже ничего, и а суд за это не подают. Так что мы о совести сейчас, как правило, не говорим, мы пытаемся зайти с другой стороны. А что у него с другой стороны, если зайти, не каждый ясно себе представляет. Это не магазин, где сзади, как правило, лучше. Поэтому очень сейчас мне нравится начальство, именно в данный момент. Как никогда, очень понимающее среднее звено — нижней половины верха. Спросить «почему?» — он пальцем вверх, а «если попробовать?» — он вниз. Все понимает в основном. Знает человек, на что шел, умница.

А тем, кто у них в очередях, нужно очень подумать. С чем ты прешься в горсовет. Подымет ли твой визит там настроение, которое в данный момент, как правило, очень хорошее. И надо так и оставить их там именно в этом настроении. Они там, мы здесь — так и двигаться. В одном направлении, но параллельно и, конечно, не дай бог, не пересекаясь.

А теперь с удовольствием прощаюсь, и не провожайте. Если попрощался, значит, ухожу.

1976

serednyak: (Default)

Среди реклам и объявлений, среди танцев и музыки ты не можешь понять, что так мешает насладиться.

Сбылось все, о чем мечтал, но мешает собственная жизнь.

Спотыкаешься и чертыхаешься. Эх, если б не жизнь! Если б не мерзкое ощущение, что все хорошо, но жить не надо, как было бы весело и интересно!

Что же такое происходит с нашими людьми. Что же они так дружно собираются на митинги и, страстно перебивая друг друга, кричат:

– Не хотим хорошо жить! Никто не заставит нас хорошо жить! Не подсовывайте нам собственность! Хотим жить без имущества и работать без зарплаты! Пусть за всю жизнь мы накопили шестнадцать рублей и детям ничего не завещаем, кроме рецептов, мы отстаиваем свой гибельный путь и рвем каждого, кто хочет вытащить нас из капкана!

– Не трожь! – И лижем стальные прутья. – Не подходи, не лечи! Оставь как было! Нам нравится как было, когда ничего не было, ибо что-то было. Нас куда-то вели. Мы помним. Мы были в форме. Мы входили в другие страны. Нас боялись. Мы помним. Нас кто-то кормил. Не досыта, но как раз, чтоб мы входили в другие страны. Мы помним. Нас кто-то одевал. Зябко, но как раз, чтоб нас боялись. Наши бабы в желтых жилетах таскали опоки, мы у мартена в черных очках… Помним и никому не дадим забыть.

Умных, образованных, очкастых – вон из страны, со смаком, одного за другим. Пока все не станут одинаковыми взъерошенными, подозрительными. При виде врача – оскал желтых зубов: «Не трожь!»

Подыхаем в тряпье на нарах: «Не трожь!» – и последний пар изо рта.

Копаемся в помоях, проклиная друг друга: «Как лечат, суки! Как строят, гады! Как кормят, падлы!»

Один толчок земли – и нету наших городов.

А не трожь!

Наш способ!

Всего жалко, кроме жизни. Наш способ!

Посреди забора схватил инфаркт. Не докрасил. Наш способ!

Лопата дороже! Держи зубами провода!

Все дороже жизни.

И приучили себя. Умираем, но не отдаем. Ни цепь, ни миску, ни государственную собачью будку!

Это наш путь! И мы на нем лежим, рыча и завывая, в стороне от всего человечества.

serednyak: (Default)

Спасибо вы знаете кому, видимо, Горбачеву.

Мы впервые проверили, действительно ли там хорошо, где нас нет…

– Да, – сказали мы, – очень хорошо!

И хорошо, что нас там нет, иначе было бы хуже.

Где мы есть – там плохо.

Нам плохо всюду. Это уже характер.

Все спрашивают, почему мы мрачные.

А мы мрачные, потому что плохо там, где мы есть.

А оттого что мы там есть, становится еще хуже.

И мы вывозим свою мрачность через мрачную таможню и привозим туда, где нас нет.

«Нет счастья в жизни», – написано у всех на левой груди и подпись: «Жора».

«Иду туда, где нет конвоя», – написано у всех на правой ноге, поэтому мы и расползаемся.

Оказывается, Жора, нигде в мире нет блатных песен. Это же уму непостижимо!

Это же отсутствует целая литература.

Фольклора нет. Народы молчат.

Это же, оказывается, только у нас.

Половина в тюрьме. Половина в армии.

Отсюда и песни. Оттуда и публика.

Сплошь бывший зэк или запас.

Крикни на любом базаре: «Встать! Смирно! Руки за голову!»– посмотри, что будет.

Половина сидит, половина охраняет, потом меняются.

А те, что на свободе, – те условно, очень условно.

На синем женском теле прекрасные голубые слова:

«И если меня ты коснешься губами, то я умерла бы, лаская тебя!»

Это о любви.

До сих пор основная масса узнает законы жизни из татуировок и блатных песен…

А у них этого нет. Откуда они узнают, как жить?

Даже этого нет: мимо тещиного дома я без шуток не хожу.

Частушек нет. Мата нет!

Как у них грузовик задом подает?

Это все мы для них везем с собой.

С молоком матерным впитали и везем.

Усилитель речи. Чтоб нас услышали, мы говорим не громче, а хуже!

Правило: там хорошо, где нас нет – в основном верное.

Хотя ребята прибегали – есть места, где нас нет, а там все-таки не очень хорошо.

И населения тоже много, и оно все хитрое, и тоже себе думает: «Там хорошо, где нас нет», – и сюда смотрит.

Сюда смотреть не надо. Мы знаем, как здесь.

Но если их здесь нет, а все равно плохо, может, кто-то из них все-таки здесь есть?

Так же, как кто-то из нас там… хотя проверяли, и морды били неоднократно, чтоб точно – вас здесь нет, нас там нет.

Однако нехорошо и тут и там.

Но таких мест очень мало.

И основной закон они не опровергают, только усложняют доказательство.

Поэтому опять повторяю неоднократно.

Приезжая туда, не делайте вид, что вас там нет!

Вы там есть!

А вот здесь вас уже нет.

И от этого здесь может неожиданно стать лучше.

Но вы этого уже не увидите.

Так что каждый думает сам. Хотя делают вместе.

serednyak: (Default)

Как быстро мы прошли путь от тирании полицейской к тирании хулиганской.

В свободных человечьих стаях сама собой образуется диктатура: в тюрьмах образуется диктатура, в обществе образуется диктатура. Как спасение от крови и как путь к крови.

Естественным путем, совсем по Дарвину. Видимо, это самое простое и быстрое для толпы. Как странно: когда поступаешь, как понимаешь сам, меньше ошибок. Как ввяжешься в толпу, как помчишься вместе со всеми – и морду набьют, и спина в палках, и настроение подавленное.

А один пойдешь – и поразмышляешь, и отдохнешь, и девушку найдешь одинокую, размышляющую. И сорвешь с нею цветок, и сядешь вдаль глядеть молчаливо. И чем дольше будет молчание, тем сильнее будет симпатия: не слова соединяют. А если повезет, ее руку, как птенца, накроешь и чуть прижмешь, чтоб не обидеть, а почувствовать.

И шелк почувствуешь, сквозь который она проступает.

Так создана, что сквозь одежду проступает.

От тебя требуется смысл за словами, а от нее – нет.

У нее он во всем: в движении, в покое, в голосе, в молчании.

Ходи один. Одному все живое раскроется.

Одному написанное раскроется. Один – размышляет.

Двое – размышляют меньше.

Трое совсем не размышляют.

Четверо поступают себе во вред.

Смотри, как одиночки себя поднимают, кормят, одевают и этим страну поднимают и еще другим остается. А коллективы только маршируют.

Старики же толпой не ходят.

И над землей, и над могилой, и над колыбелью стоим в одиночестве и, видимо, стоять будем.

serednyak: (Default)

– Я не уезжаю, – кричал он. – Здесь хуже, чем где угодно, но я живу здесь! Здесь должно быть лучше! Должно стать быть! Всем будет хуже, а здесь будет лучше. Станет будет обязательно! Болезнь принимает здоровые формы. Здоровье тускло засветилось сквозь хилость первых постановлений, неисполнение которых – лишь свидетельство живого ума и сообразительности народов, с трудом населяющих нашу страну. Здравый смысл уже начал бродить в массах. Добредет и до верхов.

Конечно, слово «будет» почернело от бесконечного употребления, но новый смысл придает ему прежний блеск, и оно снова сгодится в работу.

Здесь будет лучше! Рост зарплаты при отсутствии материальной заинтересованности создает невиданный образ жизни, когда деньги роли не играют, и их уже можно свободно обменять на результаты труда, которые тоже…

Но не в этом дело.

От человека на нашей земле не остается предметов жизнедеятельности, только продукты жизнедеятельности. Поэтому жил он или нет – остается предметом дискуссии. Это и остается…

Уникальная способность, не создав ничего, испортить навсегда среду обитания и страну пребывания. Но не в этом…

Новые люди должны появиться! Работа над этим уже идет.

У нас будет лучше, невзирая на то что становится все хуже. Опять наше сегодняне дает никаких надежд. Только – завтра. Только соединив прошлое с будущим и вычеркнув к чертовой матери настоящее, можно снова жить и работать. Опять на энтузиазме и снова без зарплаты! Связать деньги населения, а потом и их самих, и развязать, когда наступит миг, отделяющий будущее от настоящего… Это где-то… Неважно!

У нас будет лучше! Мы будем жить очень хорошо! Даже если для этого нам опять придется снова извести миллионов где-то… Неважно!

Связать их деньги, вернее, развязать им руки и связать их деньги. А потом – наоборот. Ничего-ничего! Рынок даст себя знать. И хорошо, что без объяснений. Двенадцатого с восьми утра – рынок, и все! Пусть никто ничего не понимает – давай на базар! Рынок открыт!

– Что такое? – думает простой человек. – С чем идти на этот рынок, что продать, что купить?

Пока никто ничего не понимает. Пока даже специалисты, которые лучше других этого не понимают, вместо подробностей – молчат.

Я один говорю в подавляющем меньшинстве, с полной уверенностью глядя и видя – здесь будет лучше! Не потому что… А потому что… В общем, будет – и все!

Сейчас окончательно разваливается табачная, хлебная, питьевая, санитарная, в общем, самая необходимая… И все будет хорошо! Все оставшиеся перейдут к рынку сами собой. Их не надо будет подгонять.

Отвар – на настой, окурки – на объедки, корки – на обмылки…

Это возникнет обязательно! Патроны – на бинты, крупу – на подметки. Никуда не денутся! Я вас не хочу надолго отрывать, но никуда не денутся.

Хорошо здесь будет! А где же еще, как не здесь? Уже всюду. Только здесь… Ну, еще впереди нас плетутся две… совсем… Куба и Корея. Так что мы втроем остались.

Но мы придем к будущему обязательно. Вместе или по отдельности. Кто раньше, кто позже, но к завтрашнему дню придем. Доползем! И устроимся там, как надо. Как оно и положено.

Мы будем жить очень хорошо. Я в этом убежден. И ничто меня не переубедит – ни холод, ни голод, ни то, что все необходимое продали… Это в наших традициях, продав с себя все, пытаться на эти деньги купить какую-то одежду. Или поломать что-то хорошее, чтобы на этом месте… Но не в этом дело.

Нам будет лучше. Просто потому, что хуже уже… Но это…

А пока – питаться, питаться, питаться – наша движущая сила как сверхдержавы.

Погода в этом году снова нас подвела. Если весной она создавала какую-то надежду на недород, крупный урожай окончательно подорвал экономику.

Под каким девизом покупать зерно?

Жирные вороны всего мира, что слетелись на невиданный урожай, с нескрываемым интересом рассматривают этих диковинных людей: подайте бедным, у которых огромный урожай!

В общем, это единственная проблема – как прожить, имея все. Видимо, скрывать надо. Скрывать и просить. И жить все лучше и лучше, скрывая это, чтоб просить все больше и больше.

А то, что будет лучше – я убежден. Только надо как-то дожить.

Как и сколько – пока не скажу. Ну, просто потому, что…

Да и вряд ли это кого-то спасет, когда станет еще лучше!



Для Романа Карцева.
serednyak: (Default)
Один из них, вечно гонимый, презираемый и великий администратор Одесской филармонии Козак Дмитрий Михайлович. Великий администратор всегда стоит на улице, а дело делается и без него. Ура! Великий администратор во время великого ажиотажа, когда лишний билетик спрашивают за 5 км, перед самым началом рвет последний билет и говорит: «Начали!»

Великий администратор не работает, он три-четыре раза в день что-то мычит в трубку — и дело сделано. Великий администратор встречает только великих артистов.

Великий администратор с группой поклонников всегда стоит на Пушкинской — угол Розы Люксембург, потому что Великий администратор включен в сеть круглые сутки. Семья здесь ни при чем.
— Посмотрите на эту телеграмму — «восемь люксов, двадцать полулюксов, тридцать одинарных», — как будто они не знают, что публика на этот хор не идет, а родственников у них не хватает даже на три ряда. Они притворяются, и я притворяюсь. Летите, пожалуйста. Они будут очень поражены, увидев три братских могилы по 15 коек.

Потому что есть такое понятие как успех. Если едет Ойстрах, даже сын, у него будет аншлаг. Любят классику — не любят, у него будет. Я берусь. Но этот хор, который дал такой осадок уникальному зданию нашей филармонии, будет иметь то, что заслуживает. Коммунистическая партия учит нас, что люксы и отдельные номера должны иметь артисты. Я сказал: «Артисты!»

Вот вы, молодые, я вам говорю: сначала разверните дело, потом включайтесь; что вы воруете с убытков — воруйте с прибылей. Если я не прав, то я вас видеть не могу. Я вам ничего не прощу, если я не прав. Они не хотят слушать. Они хотят сидеть. А коммунистическая партия учит нас: не воруй по-маленькому, не воруй по-маленькому, и сажает непрерывно. Никто так не сажает, как наша партия, и правильно делает. Люди других убеждений должны сидеть отдельно.

Великий администратор впервые за много лет лично прибыл с нами в Ленинград, где все встречали только его.
— Дима Козак!!! Это же Дима Козак! Нюся, смотри, это он. Смотри, мальчик, и запоминай. Ты уже учишься? Где? На экономическом факультете театрального института? Это тебе подарок на всю жизнь: Дима Козак выехал из Одессы и прибыл в Ленинград.

Вечером после концерта Дима Козак дал беседу в нашу честь.
— Спросите у любого прохожего, давал когда-нибудь Дима Козак (для вас Дмитрий Михайлович) артистам ужин? Любой прохожий в любом городе одной шестой части мира скажет: «Нет». Его поили, его кормили, перед ним стояли на цырлах. Это да! А он — нет! Потому что по одной стороне улицы ходят совершенно беспризорные зрители, по другой — совершенно беспризорные артисты. Они даже не видят друг друга, пока их не соединю я. Я о себе невысокого мнения, нет, нет. Я не знаю, где плюс, где минус, я знаю очень мало: где сидит публика и где лежит талант. Вы заметили, я сказал: «Талант». У меня есть возможности, я живу неплохо, я могу жить лучше, но я свожу публику только с талантом, и я, к сожалению, перестал ошибаться. К сожалению. Поэтому у меня много врагов. Бездарность я могу принять только по просьбе коммунистической партии, членом которой я являюсь уже 30 лет, потому я ей доверяю, а она мне — нет.
Спросите любого: «Кого любит Козак?» Вам скажут: «Себя», — и правильно. Но я добавлю несколько жертв. Остальные могут удавиться, могут уехать в Америку. Кстати, я не в восторге от Америки. Я там не был и уже поздно быть, но это не имеет значения — я ее насквозь вижу. У нас, если умеешь, можно жить! Я в восторге от нашей страны, хотя она разваливается. Коммунистическая партия права во всем, но она не слушает своих коммунистов и живет сама по себе. Ее первоначальная идея советоваться с бедняками и нищими не совсем оправдала себя. Голодный не хочет управлять, он хочет есть, а накормить его некому, и это замкнутый круг.

Вас я полюбил сразу. Вы даже не спросили меня, за чей счет этот сегодняшний банкет в Ленинграде. Вы великие сатирики, вас это не должно интересовать... И я говорю — не должно. Вас не должно интересовать, кто платил за такси. Я что-то не вижу здесь счет за гостиницу.
Коммунистическая партия выделяет за номер 4 рубля, ваш стоит 12, счета я не вижу, кто доплачивает, мы не знаем, то есть вы не знаете. Для вас должно быть прежде всего искусство, все остальное потом, но потом надо выяснить, кто платит. Это просто интересно. Это же кто-то из сидящих здесь. Но вы нелюбопытны — хорошая мужская черта. Вы мне скажете, позорная ставка — 11.50 за концерт, это два килограмма колбасы за то, что вы собрали 10 тысяч за сегодняшний вечер... Верно! Поль Робсон получал 500 рублей за концерт, а я — 130 в месяц. Так кто из нас негр?

Мы не должны забывать, что мы собрались в этой стране не по своей воле. По своей воле мы бы, может быть, собрались в другом месте. Мы здесь собрались по убеждению.

Коммунистическая партия учит нас: не думай о себе, думай о других — тогда другие будут думать о тебе. На практике это сложней, на практике вообще все иначе, но красота нашей жизни — в теории. Спросите любого: теоретически правильно? Правильно. А практически Вася Шип, который пел у меня в хоре третьим справа, и то с помощью партбилета, теперь ректор консерватории, а бывший секретарь обкома Синица, наоборот, ходит с кошелкой и пристает ко мне, почему они не послали в Чили футбольную команду. Вы меня поняли. Он уже говорит, они не послали. Так что от практики до теории... хотя мне говорили, что где-то в Средней Азии, наконец, соединили теорию с практикой, но их посадили. Вообще, я думаю, в тюрьме сейчас много умных людей, я бы на месте нашей правящей партии с ними все время советовался. Что вы ерзаете, Витя? Вас интересует резюме или та блондинка в портупее, из-за которой вы не хотели идти на сцену до последней минуты? Меня не надо проверять. Чтоб столько волос выросло на голове у вашего автора, сколько я устроил девушек, девочек, редакторш, комментаторш, машинисток, медсестер, как их только не называли, сколько женщин я взял на себя в 67 лет, а что будешь делать, если у гастролера появляется жена, о которой он ничего не знал, а я ей говорю, что девушка, которая лежит раздетая в соседней комнате, — моя и подарки мои, и рыдает она потому, что в меня влюбилась и впервые услышала про моих внуков. А скольких я проводил в гостиницу — пальто отдельно, туфли отдельно — мы из соседних номеров. Это вам, Витя, чтоб вы не ерзали. А резюме такое: вас я полюбил сразу и уже не разлюблю, потому что мне 67, и я уже не успею. Резюме касается вашей профессии. Когда вы пишете, вы можете думать, что хотите: что вы воюете с недостатками, что вы открываете людям глаза, что вы боретесь за хорошую жизнь. Это - когда вы пишете. Но когда вы выходите на сцену, вы обязаны иметь успех. Вам простят все, если вы будете иметь успех. И не слушайте никого. Успех всегда один. Не бывает коммерческого, симфонического. В низком есть высокое, в высоком — низкое. Идите докажите мне, что Горовиц не великий эстрадный артист, а Райкин ниже Рихтера. Вы не должны терять успеха. Потеряв успех, вы потеряете все (типун мне на язык) и будете стоять на углу, как Сидоровский, и объяснять, сколько вы дали концертов в неделю и сколько баз обобрали.

Отныне вы мне в любое время дня и ночи можете сказать: «Дима, что-то я хочу выпить...» Вы не услышите: «А что случилось», или: «Куда мы пойдем?» А если вы скажете: «Дима, мне нужно ведро», — я вам сначала подам ведро, а потом спрошу, для чего. Я считаю, что дружбу не надо обременять. Я знаю, как правильно, но я люблю говорить так, как я говорю, потому что это запоминается. А если мы будем считать тех, кто неправильно говорит по-русски, мы начнем с правительства, с которого я лично начинать не хочу. Теперь выпьем за мое здоровье — я правильно угадал.

serednyak: (Default)
Он - наше чудо. Он - наша гордость. При виде женщины встает, дает ей стул, пальто. Не спит на собрании. После доклада о международном положении и происках реакции ему стало плохо. Остальные, окружив, долго смотрели на него и, даже проводив "скорую", не могли разойтись. Так это на всех подействовало. Через него сам начинаешь чувствовать. Ему скажут: "Не волнуйтесь, мы этот вопрос решим через неделю".
Он верит. Запоминает, приходит через неделю. И спрашивает: "Ну как?" Что - как?.. Все забыли о чем это он. Ах, об этом... Через него чувствуешь. Мы им просто гордимся. Он ведь, в общем, вреда никакого не приносит, но удовольствия масса. Видит: "Посторонним вход воспрещен" - не затолкнешь. Все туда рекой текут, что-то выносят оттуда, он - ни с места. Такая канареечка. Все-таки под сорок и такое чудо маленькое.
А если по знакомству что-нибудь, то вообще не дай бог. Некоторые видят, как он живет, как одет, - пожалеют. Иди, мол, туда, я там договорился. Не идет. Серьезно.
К нам толпами валят, спрашивают: Где он. Мы говорим, вон он, у окна. Он работает, на него стоят смотрят. Одна чертежница жевала и смотрела на него полдня. Он же отказывается стричься, лечиться, дома все механизмы не действуют. Гонят его - иди стригись, лечись, чини - не идет. Не может в рабочее время. А в нерабочее время те же тоже не работают. При всем при том поговори с ним - ничего такого не почувствуешь. Никаких закидонов, как вы, как я... То есть, видимо, что-то есть, но внешнее... Все ко мне бегают - я с ним рядом сижу. Я говорю: "Что вы бегаете? Он действительно такой. Не надо его раздражать".
Кстати, он холостяк. Мы его уже знакомили. Он симпатичный, если бы не одежда. Он же все в магазинах... Еще в начале месяца, чтобы без очередей. Ну и выглядит, как из допра. Все на нем "скороход", "красный богатырь", "кемеровский промкомбинат". Но если эту кирзу и дерюгу содрать, он там симпатичный.
Знакомили, знакомили. Ну, конечно, эти женщины не довольны были. Даже пожилые, которым вообще терять нечего: Стихи читает, книжки дарит, чай пьет - идиот, в общем. Нам тоже крыть нечем - у них факты. Мы говорим: "Ну, он такой. Принимайте его таким". - "Это что ж, он на зарплату жить будет?" - "Будет. Он же не прикидывается. Он действительно такой. Это же он как-то сказал: "Давайте напишем, пусть этого продавца заменят другим, иначе будет".
Честное слово, душой возле него отдыхаешь. Намотаешься где-нибудь, налаешься, наобещает тебе кто-то золотые горы, а сам вообще не явился приходишь к нему: "Расскажи, как ты себе представляешь... Вот, вообще... Как бы ты хотел?.. А какие должны быть отношения?"
Он говорит, а ты сидишь, думаешь о чем-то. Как на берегу моря... Мы его очень бережем. Говорят, где-то девочка появилась под Челябинском. Такая же. Если их познакомить, окружить плотно, накрыть чем-нибудь сверху, интересная порода людей может пойти.

Profile

serednyak: (Default)
serednyak

May 2017

S M T W T F S
 1 2 3 45 6
7 8910111213
14151617181920
21222324252627
28293031   

Syndicate

RSS Atom

Most Popular Tags

Style Credit

Expand Cut Tags

No cut tags
Page generated Sep. 21st, 2017 05:41 pm
Powered by Dreamwidth Studios