serednyak: (Default)

Вот московский период российской истории,
О котором давно и бессмысленно спорили:
Подозренья, опричнина, гнет, произвол,
Покаяния, пиршества, пытки, бессонница,
И союзники были — со всеми поссорился, —
И соратники были, да всех поизвел.

Петербургский период российской истории:
Обучались в Европе, империю строили,
Предавались питью, доверяли уму,
Переняли немало, почти до оскомины,
Но и местное время изрядно ускорили.
Убивали изрядно, но лишь потому,

Что любой реформатор российской реальности,
Вечный раб представлений своих о нормальности,
Замышляет учить, переделывать, сметь,
Но потом, убедившись, что это бессмысленно,
Начинает мочить тяжело и бесчисленно —
И, едва за полтинник, срывается в смерть.

И в двадцатом столетье, хотя и со стонами,
Петербургский период российской истории
Продолжался, катясь от Петрова толчка,
И не все в этом замысле было развалено,
Невзирая на всю азиатчину Сталина,
Беснования массы и будни ЧК.

Петербургский период российской истории,
О котором охота заплакать, но стоит ли?
Освоенья болота, пустыни и льда,
Павильоны, сады, коридоры «Астории»,
Анфилады Растрелли, полеты Истоминой,
И расстрелы, конечно, — без них никуда.

Но закончился днесь — от усталости, с горя ли, —
Петербургский период российской истории,
Затрещал и обрушился хрусткий костяк,
И как будто лавину последнюю стронули,
Мы вступили в Донецкий период истории,
Или просто в гибридный — сгодится и так.

Это время войны, то есть время списания
Всех и вся на войну; то есть время бросания
Всех и вся на прорыв; то есть время вранья
О потерях; скорбей вперемешку с застольями;
Это время, в котором не будет истории;
Это время, в котором не требуюсь я.

Приготовиться всем, от Москвы до Саратова.
Что, снарядов не хватит? Довольно снарядов-то.
Мы закончимся раньше, чем боезапас.
Исчезают границы, ворота растворены.
Это время стирания нас из истории,
Это время стиранья из памяти нас.

Так бывало со всеми — и с Римом, и с викингом.
Бог немногое спас, а ненужное выкинул.
Жалко деток, кому пережить не дано
Терминальный период российской истории.
Почему-то слегка еще жалко Истомину,
Да и бог с ней, Истоминой нету давно.

serednyak: (Default)
Новый фильм «Викинг», главным героем которого стал князь Владимир, вызвал много споров, но и собрал за 9 дней проката рекордный 1 млрд руб.

Наш пантеон как будто вымер.
Скудеет духом русский мир.
Сегодня только князь Владимир —
Герой дискуссий и кумир.
Кто говорит «Забудь и выкинь!»,
Кто гимн поет его уму…
О нем натужный сняли «Викинг»,
И в центре памятник ему.

Страна болеет, но не труп же —
Зачем так много о былом?
Мы погружаемся все глубже,
Как будто ищем перелом.

Был долго Петр объектом споров,
И обсуждало большинство
Его крутой имперский норов
И европейский курс его;
Сто лет прошло в жестоких спорах
О зове крови, власти тьмы —
Но грянул бунт, взорвался порох,
И глубже опустились мы.

При новом лидере стервозном,
Что многих в робы одевал,
Страна жила Иваном Грозным
И в нем искала идеал.
Лет шестьдесят, как умер Сталин:
Крым, «Искандеры», «Тополя» —
И князь Владимир был поставлен
Перед воротами Кремля.

Себя мы прочно загасили.
Ликуй, незримый печенег:
Сегодня уровень России —
Как раз одиннадцатый век.

Кто будет новым (или старым)
Героем завтрашнего дня?
Кого на площади поставим —
Олега? Игоря? Коня?
Припоминаю я нередко
Не феодалов, не застой —
Доисторического предка
С его пещерной простотой.
Его топоринг, крикинг, рыкинг,
Его кровавый провиант…
И сразу чувствуешь, что «Викинг» —
Отнюдь не худший вариант.

serednyak: (Default)

Затмивший собой многорукого Шиву, на благо страны упираясь, как вол, ведущий политик уселся в машину и с пятой попытки машину завел. В кругу подчиненных, от ужаса влажных, в кругу умиленных приспешничьих рыл он также решил углубиться в багажник и с третьей попытки багажник открыл.

А в это же время, спеша обалдело заткнуть возмутителя русской земли, решили завесть на Навального дело и с третьей попытки его завели. Он был консультантом, опасный повеса, хотя не платили за это монет, – и дал между делом главе Кировлеса какой-то не слишком полезный совет. От этого в мире случились убытки, финансовый кризис, седые виски – и даже на Родине с первой попытки не могут теперь ничего завести.

Меня не особенно радует фронда, кухонные споры, кометы вино – но судя по виду народного фронта, страну в безнадежный тупик завело. Мы как-то синхронно лишились подпитки – ни смысла, ни страсти, ни денег хотя б – и это случилось не с первой попытки, а минимум с третьей, считая Октябрь. Исчезла не только газетная вольность, но даже энергия прежних времен. Воскликнем: «Сусанин, куда ты завел нас?!» – но где тот Сусанин? Не Путин же он? Не жду возвращенья советских идиллий, но чем предпочтительней жидкая грязь? Страну многократно туда заводили, и с энной попытки она завелась.

Боюсь, не помогут ни порции дуста, ни лесть и посулы грядущей орде – вот-вот тараканы у нас заведутся такие, каких не бывало нигде. Пока в интернете они колобродят, но скоро размножатся, как испокон, – да что и заводится там, где заводят седьмое столетье один патефон?

Реальность, похоже, разделась до нитки, смутив современников телом нагим. Все четче я вижу, что с новой попытки все это закончится чем-то другим. Не знаю покуда ни даты, ни года, – лажаться с конкретикой нам не впервой, – но кончен завод византийского хода, и вскорости лопнет маршрут круговой. Не то чтобы солнце свободы восходит, но как-то не греет привычная ложь.

Меня, если вдуматься, это заводит.

Конечно, не с первой попытки, – но всё ж.

serednyak: (Default)

Я невесел с утра по какой-то причине — назовем ее левой ногой. И пока все кричат об одной годовщине, я хочу говорить о другой. Я и рад бы чего сочинить веселее, а не в духе элегий Массне, но хочу говорить о другом юбилее — «Десять лет пребыванья во сне».

После долгих интриг, катаклизмов подземных и скандалов у всех на виду — в августовские дни утвердился преемник в девяносто девятом году. Он кого-то пугал, он тревожил кого-то, а иных осчастливил сполна… Только мною на миг овладела зевота: я решил, что от нервов она. И покуда чеченцам грозил его палец под корректное «браво» Семьи  — почему-то глаза мои плотно слипались, и боюсь, что не только мои. И покуда мы дружно во сне увязали  — ни на миг не бросая труда, он все время мелькал пред моими глазами: то туда полетит, то сюда… Всем гипнологам практики эти знакомы, хоть для свежего взгляда странны. Это было подобье лекарственной комы для больной, истомленной страны  — ей казалось, ее состоянье такое, что лечение пытке сродни, что она заслужила немного покоя и долечится в лучшие дни. И заснула, как голубь средь вони и гула, убирая башку под крыло… Помню, что-то горело, а что-то тонуло  — но я спал, я спала, я спало. В этом сне перепуталось лево и право, ложь и истина, благо и зло  — а когда началась нефтяная халява, так меня и совсем развезло.

Что мне снилось? Что здесь завелись хунвейбины (не за совесть, а так, за бабло); что кого-то сажали, кого-то убили, но почти никого не скребло; тухловатый уют в сырьевой сверхдержаве расползался, халява росла, много врали, я помню, и сами же ржали — но ведь это нормально для сна! И начальник — как Оле-Лукойе из сказки, но с сапожным ножом под полой  — создавал ощущение твердой повязки на трофической ране гнилой. И от знойного Дона до устья Амура все гнила она в эти года — под слоями бетона, под слоем гламура, под коростою грязи и льда, и пока нам мерещились слава и сила, вширь и вглубь расползалось гнилье, и я чувствовал это, но все это было, как обычно во сне, не мое. Позабылись давнишние споры и плачи — вспоминались они как кино. Я не верил уже, что бывает иначе. Если так, то не все ли равно? Я не верил уже, что на этом пространстве, где застыла природа сама,  — задавали вопросы, не боялись острастки, сочиняли, сходили с ума; все наследники белых и красных империй в густо-серый окрасились цвет; я не верил уже, что бывает критерий, и привык, что критерия нет. Так мы спали, забыв о ненужных химерах, обрастая приставками лже-… Между тем он работал, как раб на галерах, — или нам это снилось уже?

Иногда, просыпаясь на самую малость,  — полузверь, полутруп, андрогин  — я во сне шевелился, и мне представлялось, что когда-то я был и другим; видно, так вспоминают осенние листья, что шумели на майском ветру,  — но за десять-то лет я отвык шевелиться, так что сам говорил себе: «Тпру!» Я не верю, что дело в одном человеке, но теперь его отсвет на всем: я смотрю на него, и опять мои веки залепляет спасительный сон.

Словно старая пленка, темна и зерниста, словно старая кофта, тесна,  — длилась ночь, и росла моя дочь-озорница, и тоска моя тоже росла; рос мой сын  — и ему уже, кажется, тесно в этой душной всеобщей горсти; рос мой сон, и росло отвращенье, как тесто, но никак не могло дорасти, не могло дотянуть до чего-нибудь, кроме обреченной дремоты ума, потому что достаточно пролито крови, а других вариантов нема.

Десять лет я проспал. И все чаще я слышу отдаленный, томительный гром — то ли яблоки в августе бьются о крышу, то ли все-таки дело в другом. Десять лет всенародное Оле-Лукойе крутит зонт, не жалея труда…

А когда я проснусь, то увижу такое, что уже не засну никогда.

10.08.2009

serednyak: (Default)

Я не три, не четыре раза ездил в ихние города, и о том, что у них зараза, я догадывался всегда. Возвращаясь в край колоколен, где двуглаво рулит тандем, я догадывался, что болен, — не вполне понимая, чем. Знать, покуда по Пикадилли беззаботно гулялось мне — заразили, мля, наградили. Влили в чай, поднесли в вине. А потом прилетишь обратно, влезешь в шлепанцы, снимешь фрак — все не так, а что — непонятно. Все как было — и все не так. Из-за моря вернулась птаха, и в ушах у нее свистит: меньше гордости, больше страха, иногда беспричинный стыд… Вдруг кольнет незримое жало, как отравленная игла: хорошо бы власть уважала, а милиция — берегла… Где мы нынче? Делаем что мы? Как мы прожили двадцать лет?! Разумеется, все симптомы за неделю сходят на нет, потому что в России лето, машет сиськами молодежь, а родного иммунитета, слава Богу, не прошибешь. Начинаешь ходить, не горбясь, уважать не талант, а чин, обретаешь былую гордость, не ища для нее причин, ловишь кайф от родных идиллий, вечерами включив ТВ, и не помнишь про Пикадилли, где микроб занесли тебе. Не впервой под британским флагом воровские творить дела: ты-то все объяснял джет-лагом, а ведь это болезнь была! Ты купился, как лох, на «велкам», в заповедник зараз полез — возомнил себя человеком, а ведь это болезнь, болезнь.

Обещаем не ради фразы — не водиться, не брать взаймы, потому что они заразы, лютый яд для таких, как мы. Внешний мир угрожает гробом, повернемся к нему спиной: в этом мире лафа микробам, СПИД, холера и грипп свиной. Вы смеетесь, но этим смехом не сдержать иностранный грипп. Литвиненко туда уехал — все видали, как он погиб? Там и воля, и трали-вали, и закон справедлив и крут, — да. Но все, кто там побывали, обязательно перемрут. Лишь Онищенко бьется, чтобы перекрыть роковой просвет: ведь у нас не живут микробы. Мы живем, а микробы — нет. Здоровее любых империй, удивительна и странна неприступная для бактерий обособленная страна. Не проскочат их вибрионы сквозь российское решето: если б твердо закрыть кордоны — не болел бы у нас никто.

Разве мы кому заносили вредный вирус с родного дна? Разве выползла из России эпидемия хоть одна? Озаботься, образованец, напряги остаток ума: грипп — «испанка». СПИД — «африканец». Из Китая пришла чума. Несмотря на посул гарантский, неуемен вражеский зуд — к нам завозят синдром голландский и стокгольмский синдром везут… Хоть пешком обойди планету — всюду сопли и кровь рекой, а в России болезней нету, это климат у нас такой. Как сказал еще Маяковский, здесь, в России, особый быт. Есть тайваньский грипп и гонконгский, а московский не может быть. Есть ходынское многолюдье и лубянский есть маховик, есть басманное правосудье, петербургский есть силовик, тульский пряник (спасибо, Тула!), газ сибирский, таманский полк, азиатская диктатура, брянский шиш и тамбовский волк, астраханский курник слоеный и рязанский кислый ранет, и архангельский гриб соленый — но российского гриппа нет. Злой орел или серп и молот осеняют наш гордый труд — но микробы тут жить не могут. Люди — да, а микробы — мрут.

Внешний мир на бескрайнем блюде разложил свои города. Прав Онищенко — наши люди не должны уезжать туда. Не покинем родную липу, не свернем с родной колеи, не сдадимся чужому гриппу.

Пусть нас лучше убьют свои!

serednyak: (Default)

Премьер России съездил к Глазунову. Нашел и для искусства время он, хотя его, как бабы Казанову, на части рвет проблемный регион: там денег нет у «Русского вольфрама», там пикалевцы стонут без штанов… Но он нашел минутку и для храма, где русской музе служит Глазунов. Все в галерее было глазу ново. Задумчиво пригубив оранжад, премьер страны спросил у Глазунова: «Вот тут лежат… А почему лежат?» Художник, покосясь на лица свиты и опасаясь чрезвычайных мер, шепнул: «Борис и Глеб… Они убиты»…

— Нет, это путь не наш, — сказал премьер. — Подобный князь не может быть опорой и обеспечить подданным уют. Что это за тандем еще, который лежит и ждет, пока его убьют? Я слышал эту быль, листал анналы — тот инцидент печален и нелеп. Борис был должен подавать сигналы, посадок добиваться должен Глеб… Так было бы полезней им и людям. Довольно слабаков и лизунов! Пусть как хотят, а мы лежать не будем.

— И я не буду, — молвил Глазунов. — Я тоже, если честно, чуял лажу, читая летописный тот рассказ… Хотите, я их сразу же замажу?

— Нет, пусть лежат… А это что у вас?

Он подбежал своим премьерским бегом к другому полотну. Смиряя дрожь, художник молвил:

— Игорь-князь с Олегом…

— А это что за перочинный нож? — спросил премьер, указывая пальцем на меч Олега, несколько косой. — Таким ножом разделываться с сальцем, а если хватит денег — с колбасой. Вы все-таки подумайте, коллега. Я понимаю, был бы он ничей… Но это ж символ вещего Олега! Сейчас не время маленьких мечей. Меч должен быть такой, чтоб враг, покорен, дрожал при виде наших пацанов, чтоб если обрезать, то уж под корень…

— Я удлиню! — воскликнул Глазунов. — Сегодня же, буквально до ночлега, он вырастет, как великанья кость, он станет больше собственно Олега!

— Попробуйте, — кивнул высокий гость.

— Да-да! — воскликнул мэтр подобострастный. — Какой у вас прекрасный глазомер! Ужасно глазомер у вас прекрасный…

— Да, он у нас тово, — сказал премьер. И, видя, как для мэтра неземного священно все, что вылетит из уст начальственных, — он имя Глазунова присвоил Академии искусств. Художник ощутил себя прощенным под этим глазомером ножевым и даже, если вдуматься, польщенным, но как-то не совсем уже живым.

Благодаря российскому премьеру, чьи жизненные принципы просты, мы, кажется, вступили с вами в эру особенного взгляда на холсты. Он поглядит на вас, как анаконда, и спросит вас: «Послушай, эрудит, вот это кто сидит у вас?»  «Джоконда». — «Скажи, а почему она сидит? За что она посажена, а ну-ка-с? Она налоги, может быть, таит? Она, быть может, основала ЮКОС?» — «Да вроде нет…» — «Тогда пускай стоит! А то, подумай, новая манера — сидеть при первых лицах в двадцать лет… А что тут рядом?» — «Спящая Венера». — «А почему лежит? Работы нет? Прикрыла срам и где-то там витает, подобная пресыщенной звезде… У нас тут рук рабочих не хватает, а эта держит руки черт-те где! А это кто, с расслабленной походкой?» — «А это Бахус, пьяный и нагой». — «Нагой? А почему такой короткий? Немедленно приделайте другой! Назад втяните ваши возраженья, я объясню вам после, тет-а-тет: нельзя иметь во вражьем окруженье такой короткий суверенитет!» И на скульптуру мы имеем виды, и Церетели надо обязать убрать повязку, скажем, с глаз Фемиды, но рот заткнуть и руки ей связать. Все меры будут спешны и недолги, но нам нельзя без резких перемен…

И не забудьте «Бурлаков на Волге» назвать «Россия, вставшая с колен».

Дмитрий Быков

15.06.2009

Profile

serednyak: (Default)
serednyak

May 2017

S M T W T F S
 1 2 3 45 6
7 8910111213
14151617181920
21222324252627
28293031   

Syndicate

RSS Atom

Style Credit

Expand Cut Tags

No cut tags
Page generated Sep. 21st, 2017 05:43 pm
Powered by Dreamwidth Studios