serednyak: (Default)

Желающих более детально ознакомиться с тем, как действовала эга писательская табель о рангах на практике, отсылаю к повести Владимира Войновича «Шапка», в которой подробно объясняется, кому из членов Союза писателей полагалась шапка из ондатры, кому из лисы, кому из кролика, а кому доставался всего лишь «кот до­машний средней пушистости».

Но дело даже не в табели о рангах, не в строгой этой субордина­ции, а в том - уже вполне официальном - социальном статусе, который обрели в нашей стране в последующие - уже послесталин-ские - годы инженеры человеческих душ.

Писательский авторитет Георгия Маркова или Владимира Кар­пова не шел ни в какое сравнение с писательским авторитетом не го что Горького или Алексея Толстого, но и Фадеева, и даже Алек­сея Суркова. Но социальный статус рядового члена СП не только не упал, а, пожалуй, даже повысился. Членство в писательском Союзе теперь весило никак не меньше, чем звание полковника. Может быть, даже тянуло и на генерала.

Приедешь, бывало, в какой-нибудь провинциальный город, за­глянешь в гостиницу. На стойке администратора вечная табличка: СВОБОДНЫХ НОМЕРОВ НЕТ. Кинешь небрежно свое писатель­ское удостоверение с тисненным золотом орденом Ленина на крас­ной коже - и свободный номер (даже люкс) сразу находится.

По этому своему социальному статусу писатели были никак не ниже академиков. Что, надо сказать, очень обижало последних.

 

Различия. )

serednyak: (Default)

Вернемся, однако, к слову «авоська», родившемуся на свет, как уже было сказано, в 30-е годы.Я еще помню времена, когда слово это несло в себе некий аро­мат новизны. Над ним еще смеялись, как над проявлением неисся­каемого народного юмора. Но со временем этот оттенок стерся: слово стало просто названием предмета, и этимологическая связь его со старым русским народным шиболетом, как определил сло­вечко «авось» Пушкин, стала незаметной.

Однако по мере того как надежды на то, что авось что-нибудь будут давать, или выбросят, или удастся достать, становились все более призрачными, неиссякаемый творческий дух народа-языко­творца вновь обратился на ту же плетеную нитяную сумочку, которую - в соответствии с изменившейся ситуацией теперь стали называть уже не авоськой, а напраской или - нихераськой. (Был и вариант для дам - нифигаська.)

 

Читать дальше...  )

serednyak: (Default)

КОГДА СТРАНА БЫТЬ ПРИКАЖЕТ ГЕРОЕМ

Слово «герой» - одно из тех старых, исконно русских слов, кото­рые в советском новоязе обрели новое звучание, новый оттенок, г в иных случаях и вовсе совершенно новый смысл, новое значение.

Начать с того, что слово это стало официальным званием: «Герой Советского Союза», «Герой Социалистического Труда». Введение такого звания уже самой процедурой его присвоения предполагало, что героем человека можно назначить. И далеко не всегда заслуженно.

А это уже предопределило неизбежную инфляцию высокого звания.

Инфляция достигла последнего предела, когда Л.И. Брежнев по­лучил пятого Героя, пятую «Золотую Звезду». Событие это нашло отражение в таком - совершенно уже макабрическом - анекдоте.

 

В спальню Брежнева ночью влетают два вампира. Один, прокусив генсеку горло, делает первый глоток.

Второй, шокированный его дурными манерами, говорит:

Фу! Из горла?

Подумаешь!

Не скажи, - возражает второй, - пять звездочек!

 

Но первые признаки инфляции высокого звания героя появились задолго до рождения этого анекдота. Ироническое отношение к званию «Героя Социалистического Труда» (в противоположность званию «Героя Советского Союза», которое все-таки уважалось) проявилось в словечке «Гертруда», которым вскоре стали имено­вать этих сомнительных героев. Так и говорили:

- Он уже Гертруда?

- Еще нет. В этом году, наверно, получит.

«Гертруду» давали (не каждому, конечно, а тем, кому это пола­галось по чину), как правило, к шестидесятилетию.

Александру Трифоновичу Твардовскому это звание, конечно, было бы присвоено. Но он его так и не получил.

- Оценки нам ставят не за успехи, а за поведение, - говорил о распределении официальных советских наград Виктор Борисович Шкловский.

У Твардовского поведение было неважное, а к концу жизни он и вовсе отбился от рук. Но «Гертруду» все-таки должен был получить. И наверняка получил бы.

Помешал этому такой случай.

Биолог Жорес Медведев, известный правозащитник, автор хо­дившей тогда в Самиздате книги о лысенковщине, за все эти свои подвиги был посажен в психушку. Событие это вызвало волну об­щественного негодования. За опального правозащитника вступи­лись известные ученые, писатели. Присоединил свой голос к этому общественному возмущению и Твардовский. И тут позвонил ему тогдашний оргсекретарь Союза писателей СССР Константин Во­ронков. Они с Твардовским давно и хорошо знали друг друга, были на «ты». Их даже связывало что-то вроде соавторства: главным, а может быть, и единственным литературным созданием Воронкова,

ставшим формальным поводом для приема его в Союз писателей, была выполненная им в давние времена по заказу какого-то театра инсценировка «Василия Теркина».

Вот этот самый когдатошний его «соавтор», услыхав, что Алек­сандр Трифонович готов принять участие в кампании по защите проштрафившегося биолога, позвонил ему и сказал:

- Саша! Мой тебе дружеский совет. Не ввязывайся в это дело!
И довольно прямо дал понять, что, если Александр Трифонович этим его советом пренебрежет, у него могут быть кое-какие непри­ятности. Желая показать, что это не пустые слова, что кое-что на этот счет ему уже известно, он пояснил:

- У тебя ведь в этом году шестидесятилетие... Смотри: не дадут Героя.

- Вон что! - сказал Твардовский. - Значит, Героя у нас дают за трусость?

serednyak: (Default)

Народ и партия - едины

Этот лозунг был, пожалуй, наименее лицемерным из всех трех. В нем, может быть, и вовсе не было никакого лицемерия.

Мало того - он нес в себе не только вполне реальное, но и весьма даже глубокое содержание.

Помните, как на рассказ Петра Степановича Верховенского про «бурбона-капитана», который сказал в растерянности: «Если Бога нет, то какой же я после того капитан?», - Ставрогин отозвался: «Довольно цельную мысль выразил».

Так вот, об этом нашем лозунге «Народ и партия - едины» - хочется сказать теми же словами. Он тоже выразил довольно цельную мысль.

Народ и партия были у нас едины, потому что между ними (на­родом и партией, а точнее - народом и властью) существовал некий общественный договор, суть которого формулировалась так: «МЫ делаем вид, что работаем, а ОНИ делают вид, что платят нам за нашу работу».

Такое положение дел всех более или менее устраивало.

На эту тему существовало множество анекдотов. Да и сама фор­мула этого «общественного договора» была анекдотической, что, впрочем, не мешало ей быть математически точной.

Помимо анекдотов, были на эту тему и народные частушки.

Вот, например, такая - о том, как ОНИ нам платили:

 

Я работала в колхозе,

Заработала пятак.

Пятаком прикрыла жопу,

А пи$@а осталась так.

 

А вот другая - о том, как МЫ работали:

 

Мы не сеем и не пашем,

Мы валяем дурака.

С колокольни х#ем машем,

Разгоняем облака.

 

Кто разгонял облака, а кто (тем же инструментом) околачивал груши, но никто особенно не жаловался.

Был, правда, - рассказывают, - такой эпизод. Привезли как-то па большой советский завод знатного гостя - Генерального секре­таря коммунистической партии Америки. И какой-то работяга, стоящий у токарного станка, наслышавшийся о том, как много срабатывают американские рабочие, спросил у него:

- А вот интересно, сколько у вас получает, скажем, токарь?

И главный американский коммунист, уже слегка наглядевшийся на стиль работы наших советских тружеников, ему будто - не без некоторого раздражения - ответил:

- Такой, как вы, ничего не получает.

Эта замечательная особенность нашего «общественного договора» ни для кого не была секретом. О ней знали даже дети.

Помню, где-то в конце 1960-х мой сын, которому было тогда двенадцать лет, пришел из школы сильно возбужденный.

- У нас, - сказал он, - такой потрясный урок сегодня был!

- По какому предмету? - спросил я.
Оказалось, что по истории.

Помимо учителя, был на том уроке сам директор школы. Еще какие-то люди. И задали они ребятам вопрос: «Какие преимущества у социализма перед капитализмом?».

Все ученики в один голос ответили: «Никаких».

Времена были тогда довольно либеральные, поэтому возмущаться их политической безграмотностью, исключать из пионеров, вызы­вать в школу родителей и т.д. никто не стал. Их стали мягко урезо­нивать.

- Ну вот, скажите, - вмешался в разговор директор. - Какая самая большая в мире, самая богатая капиталистическая страна? Правильно, Америка. А социалистическая? Правильно, Совет­ский Союз. А вот теперь подумайте и скажите: неужели у нас, в устройстве нашей жизни нет никаких преимуществ перед амери­канцами?

- Никаких, - твердо стояли на своем ребята.

- Ну вот, у нас, например, бесплатное образование, - сказал директор.

- И у них тоже можно бесплатно учиться, - не сдавались школь­ники.

- У нас бесплатное медицинское обслуживание.

- Они тоже платят страховку и лечатся практически бесплатно, - возражали насвистанные дети.

Если верить рассказу моего сына, они в этом споре вышли абсолютными победителями. Директор и его свита были полностью посрамлены.

Выслушав этот рассказ, я самодовольно усмехнулся и сказал:

- А ведь вы, братцы, были не правы. На самом-то деле есть у нас одно преимущество перед американцами.

Я уже предвкушал, как будет поражен мой отпрыск, когда я от­крою ему глаза на это несомненное - и не такое уж пустяковое - преимущество социализма.

Но реакция сына оказалась совершенно для меня неожиданной.

-  А то я не знаю, - презрительно сказал он. - У них там вкалывать надо, а у нас всю жизнь на халяву прожить можно.

serednyak: (Default)

...Ну а позже, когда государственный антисемитизм, пережив свой кровавый пик, стал бытом, пошла уже мощная волна анекдотов на еврейскую тему. Особенно, когда началась еврейская эмиграция.

- В чем дело, товарищ Рабинович? - спрашивают у Рабиновича то ли в Овире, то ли в КГБ, - почему вы вдруг решили покинуть Родину?

Рабинович, ссылаясь на склероз и вообще плохую память, отвеча­ет, что забыл, по какой причине вдруг решился подать на отъезд.

- Может быть, у вас работа была не соответствующая вашей квалификации?

- Да нет, работа у меня была прекрасная: я был главным инжене­ром на большом заводе.

- Может быть, квартирные условия?

- И квартира отличная. Четыре светлые комнаты. Все удобства, балкон...

- Так что же все-таки вас толкнуло на отъезд?

- Хоть убей, не помню... Склероз, знаете ли... Совсем память отшибло...

- Может быть, вам хотелось иметь дачу? Машину?

- Да нет, дача у меня была. И машина тоже...

- Так чего же тебе не хватало, жидовская морда! – взрывается начальник.

- О! - бьет себя по лбу Рабинович. - Вспомнил!

* * * * * * * *

...еще один анекдот, последний. Он заслуживает включения в эту маленькую коллекцию потому, что освещает затронутую нами проблему в совершенно ином, несколько даже неожиданном аспекте.

Дело происходит во время так называемой шестидневной войны. Когда она началась, вся официальная машина нашей государственной пропаганды бодро внушала советскому народу, что объединившиеся арабские страны не оставят от агрессора (так именовался тогда Изра­иль) мокрого места. В это легко верилось. Во-первых, потому что арабов - сто миллионов, а Израиль - крошечный, совсем малявка. Ну а во-вторых, потому что евреи - какие они вояки! Где им - против такой громады. И вдруг оказалось, что за шесть дней маленький Израиль расколошматил напавших на него арабов в пух и прах.

Вот в эти самые дни и разворачивается нехитрое действие нашего анекдота.

 

В битком набитый автобус влезает мужик, слегка, конечно, под­датый, богатырского телосложения и весьма при этом агрессивно настроенный. Обводит пассажиров мутным взором, находит среди них еврея, проталкивается к нему и рявкает:

- Еврей?

Тот, испуганно втянув голову в плечи, признается:

- Еврей.

И тут наш русский богатырь протягивает свою мощную десницу, хватает руку этого испуганного еврея, крепко жмет ее, трясет и громогласно, на весь автобус провозглашает:

- Мо-ло-дец!

serednyak: (Default)

Из всех известных мне определений этого главного свойства номенклатуры наилучшим, - во всяком случае, наиболее удачным, выражающим самую его суть, - я нахожу слово, изобретенное мо­им покойным приятелем Ильей Давыдовичем Константиновским.

Слово это - глистократия.

Но это было не только слово. Это была целая теория, объясняю­щая, вскрывающая самую суть определяемого этим словом явления, всю его вот эту самую уникальность.

Слово удачное, меткое, - согласился я при первом нашем с ним разговоре на эту тему. - Но в чем же тут уникальность? Да, глисты, гельминты - это паразиты. И наши номенклатурщики безусловно таковыми являются. Но ведь до них были и другие па­разитические классы...

- Термин «глистократия», - объяснил мне автор теории, - тут наиболее точен, потому что только у глисты отсутствует инстинкт самосохранения. Глиста (он почему-то предпочитал для этого слова женский род) не хочет считаться с тем, что, если организм, на ко­тором она паразитирует, погибнет, вместе с ним погибнет и она. Объяснить это ей невозможно. Она знает только одно: сосать, со­сать и сосать!

- Но ведь и рабовладелец, и феодал, и какой-нибудь там азиат­ский сатрап, - возражал я, находясь в плену описанных выше представлений, - они же тоже...

- Ах, вы ничего не понимаете! - начинал горячиться мой собе­седник. - Ну хорошо! Возьмем рабовладельческий строй - самый отвратительный, самый бесчеловечный. На рынке рабов может возникнуть ситуация, при которой рабы будут так дешевы, что ра­бовладельцу выгоднее будет купить новых, чем более или менее сносно кормить тех, которые работают, положим, на его виноград­никах. Черт с ними, думает он, пусть дохнут. Куплю других. Каза­лось бы, что может быть ужаснее?

- Почему «казалось бы»? Это действительно ужасно, - говорил я.

- Да, ужасно... Но можете ли вы представить себе ситуацию, когда тому же рабовладельцу было бы при этом совершенно все равно, соберет ли он к осени свой урожай или не соберет?

- Нет, - подумав, сказал я. - Такого я себе представить не могу.

- А чтобы помещику было наплевать, взойдет ли то, что его му­жики посеяли, или померзнет к чертовой матери? Такое вы можете себе представить?

- Нет, - сказал я. - Тоже не могу.

- Вот! А нашему председателю колхоза позвонят из райкома и прикажут сеять, даже если точно будет известно, что сеять рано, что весь будущий урожай померзнет на корню. Прикажут, потому им сверху такой план спустили. Или прикажут сажать кукурузу, которая в его широтах никогда не росла и расти не будет. И он, как милень­кий, будет ее сажать. Потому что его благополучие не зависит от того, соберет или не соберет он урожай. Оно целиком и полностью зависит только от того, что в райкоме поставят галочку: план по посевной выполнен. Вот это и есть глистократия, - заключил он свою маленькую лекцию.

Переведя этот темпераментный монолог автора «теории глистократии» на язык точных политико-экономических дефиниций, мы получим примерно такую формулу:

Глистократия - это такое общественное устройство, которое характеризуется тотальной незаинтересованностью всех членов общества в конечных результатах своего труда.

Именно всех - сверху донизу.

Советскому человеку, находившемуся на самой низшей ступени социальной лестницы, было свойственно то же иждивенческое сознание, что и высшим представителям номенклатуры. Сознание это, в точном соответствии с великим учением, определялось бы­тием. Ведь каждый здесь (как в лагере) получал свою миску баланды из государственной кормушки. И самым страшным для него было - оказаться отлученным от этой кормушки. (Для входивших в номен­клатуру - от «кремлевки».)

Прикрепленность рядового советского человека к его кормушке тоже не зависела от реальных результатов его труда. Но в применении к номенклатуре этот закон действовал в наиболее откровенной форме. На первом этапе ее существования все решал партстаж.     Потом глав­ную роль стала играть степень активности в разоблачении уклони­стов и прочих врагов, умение колебаться вместе с линией партии.

Чем выше поднимался человек по социальной лестнице, тем больше он дорожил этой своей прикрепленностью к кормушке (к «корыту», как они сами цинично это называли). Это можно понять: быть отлученным от «кремлевки» гораздо обиднее, чем лишиться рядового «комплексного обеда».

Profile

serednyak: (Default)
serednyak

May 2017

S M T W T F S
 1 2 3 45 6
7 8910111213
14151617181920
21222324252627
28293031   

Syndicate

RSS Atom

Most Popular Tags

Style Credit

Expand Cut Tags

No cut tags
Page generated Jul. 22nd, 2017 10:41 am
Powered by Dreamwidth Studios