May. 2nd, 2017

serednyak: (Default)
Дерево вырубят. Дом снесут.
Сына убьют на войне.
А тебя самого отправят под суд
В чудесной нашей стране.

И те, кто стоит во главе страны
И её смертельных атак,
Несказанно будут удивлены,
Если что-то пойдёт не так.

Если дерево будет тянуться вверх,
В землю дом не осядет вдруг
И твой сын проживёт спокойно свой век,
А за сыном - внучка и внук.

На стволах проступают капли смолы.
Новым детям ведётся счёт…
Шансы есть. Но они ничтожно малы.
И ещё мельчают. Ещё.

Сергей Плотов ФБ

serednyak: (Default)

В любой ситуации, когда не ясно
Голова в кустах, или грудь в крестах,
Когда безумная длится пляска –
Строй Рейхстаг!

Не дороги, школы или больницы,
Где висят объявления о глистах,
И даже не новое зданье полиции –
Строй Рейхстаг!

Будем брать его вновь. И опять. И снова.
С бодрым криком: “Мать твою так-растак!”.
Настоящее есть, но оно хреново.
Строй Рейхстаг!

А ещё бы Голгофу свою насыпать
И под Пасху на ней распинать Христа.
Есть, куда расти. Но пока что, сынку,
Подрастай, тренируйся и строй Рейхстаг.

Сергей Плотов ФБ

serednyak: (Default)

На «философский пароход» едва ли
сегодня наберётся пассажиров…
На плот ещё удастся наскрести,
но больше – вряд ли. Не до философий.
Вопросы быта нас тревожат чаще.
И график отключения горячей
воды на лето в сверх-державе нашей
важнее, чем «Эстетика» Спинозы…

Но в день, когда всё это канет в Лету,
(а этот день когда-нибудь настанет)
понадобится целая армада,
чтоб погрузить растерянное стадо,
оставшееся вдруг без пастуха,
без мальчиков, кричавших «волки, волки!»
и без волков… В ней список кораблей
не то что прочитать до середины –
до трети не осилить. Флагман где-то
за горизонтом скроется, а крайний
от берега ещё не отойдёт.
И назовут всё это очень просто –
«Холопская армада». Потому что
на «философский пароход» едва ли
найдётся пассажиров и тогда…

Сергей Плотов ФБ

serednyak: (Default)





Мой товарищ, в смертельной агонии
Не зови понапрасну друзей.
Дай-ка лучше согрею ладони я
Над дымящейся кровью твоей.
Ты не плачь, не стони, ты не маленький,
Ты не ранен, ты просто убит.
Дай на память сниму с тебя валенки.
Нам еще наступать предстоит.

Декабрь 1944 г.

serednyak: (Default)


ОДИН ДЕНЬ ИЗ ЖИЗНИ ОБВИНЯЕМОЙ
20 апреля в Мещанском суде Москвы состоялось очередное заседание по делу директора Украинской библиотеки Натальи Шариной. Заседание началось на час позже, и этот час позже наступил ровно через десять минут после вынесения приговора по предыдущему делу. Думаю, что даже чаю судья толком попить не успела между слушаниями.
Наталья Шарина уже полтора года находится под домашним арестом. До октября 2016, то есть целый год, ей было запрещено даже выходить на прогулку (и правильно, ведь не Евгения Васильева все-таки, в самом-то деле), сейчас ей позволено гулять во дворе. Какое-то время назад судья была недовольна даже тем, что Шарина пошла в поликлинику – положено ей было только врача на дом. Наталье Григорьевне Шариной нельзя принимать у себя гостей, кроме самых близких родственников, пользоваться интернетом и телефоном, разговаривать с кем бы то ни было посторонним – ни на улице, ни в лифте, ни в суде. Я вот, увидев ее в коридоре сегодня, оплошала, подошла, чтобы сказать что-то в поддержку, но блистательный адвокат Шариной, Иван Павлов, немедленно наш разговор пресек.
Возят директора библиотеки в суд на автомобиле ФСИН, обычном легковом, без решеток и фанатизма. Муж просил разрешения самому привозить на семейной машине – отказали.
Такая жизнь идет у нее уже полтора года. Я понимаю, что это рай по сравнению с пребыванием в СИЗО, но вот пытаюсь примерить на себя эту домашнюю несвободу – и понимаю, насколько тяжко так существовать.
В июле у Шариной юбилей, ей исполнится шестьдесят.
Зал сегодня был пуст, кроме меня в качестве публики был только еще один человек.
Read more... )
serednyak: (Default)

Мой отец чеченец и мама чеченка. Отец прожил 106 лет и женился 11 раз.
Вторым браком он женился на еврейке, одесситке Софье Михайловне. Её и только её я всегда называю мамой. Она звала меня Мойше.
-Мойше, - говорила она, - я в ссылку поехала только из-за тебя. Мне тебя жалко.
Это когда всех чеченцев переселили В Среднюю Азию. Мы жили во Фрунзе. Я проводил все дни с мальчишками во дворе.
-Мойше! - кричала она. - Иди сюда.
-Что, мама?
-Иди сюда, я тебе скажу, почему ты такой худой. Потому что ты никогда не видишь дно тарелки. Иди скушай суп до конца. И потом пойдёшь.
-Хорошая смесь у Мойши, - говорили во дворе, - мама - жидовка, отец - гитлеровец.
Ссыльных чеченцев там считали фашистами. Мама сама не ела, а все отдавала мне. Она ходила в гости к своим знакомым одесситам, Фире Марковне, Майе Исаaковне - они жили побогаче, чем мы, - и приносила мне кусочек струделя или еще что-нибудь.
-Мойше, это тебе.
-Мама, а ты ела?
-Я не хочу.
Я стал вести на мясокомбинате кружок, учил танцевать бальные и западные танцы. За это я получал мешок лошадиных костей. Мама сдирала с них кусочки мяса и делала котлеты напополам с хлебом, а кости шли на бульoн. Ночью я выбрасывал кости подальше от дома, чтобы не знали, что это наши. Она умела из ничего приготовить вкусный обед. Когда я стал много зарабатывать, она готовила куриные шейки, цимес, она приготовляла селёдку так, что можно было сойти с ума. Мои друзья по Киргизскому театру оперы и балета до сих пор вспоминают: "Миша! Как ваша мама кормила нас всех!"

Read more... )
serednyak: (Default)

УЧИТЕЛЬНИЦА. Так. Открыли тетрадки, записали тему экзаменационного сочинения. “Демократия в России”. Написали? Теперь разборчиво подписались, закрыли тетрадки и сдали. Закрыли и сдали, я сказала!

ГОЛОС С ЗАДНЕЙ ПАРТЫ. А сочинение?

УЧИТЕЛЬНИЦА. Рот закрой.

Занавес.

© Шендерович В. 2000 г.

serednyak: (Default)

Петр Вайль 2007 г.

Виктор Голышев – переводчик, профессионал с репутацией высшей пробы. Стало быть, первое – о его ремесле. Точнее, что он сам думает о своем ремесле:

«Я думаю, что важен не талантливый переводчик, а хороший переводчик. И это, по–моему, самое большее, что можно сказать. Потому что "талантливый" – это задатки. А важен продукт. У нас куда ни плюнь – талантливые, но они почему-то или неорганизованны, или они много себе спускают, или по воле ветра движутся, и громадное количество производится дерьма – по легкомыслию, по неопрятности. А хорошие переводчики есть, и были, и даже еще, по-моему, не перевелись».

Как замечательно здесь сочетание профессиональной гордости и здравого смысла. Никакой заполошности. Нет столь распространенного – «переводчик есть соавтор». Перевод – не больше чем перенос слов, понятий и способа мышления на другой язык. Но и не меньше! Так что не надо уверений в «таланте» – простым одобрением обойдемся. Редкостно достойное самосознание.
Вот теперь о главном. Если бы спросили – кто из твоих знакомых отвечает понятию о чувстве собственного достоинства, подумав, назову два-три имени. Среди них непременно – Виктор Голышев.
А теперь насчет пресловутой внутренней свободы: не безумной воли, а той, которая спокойно и уверенно не зависит по-настоящему от внешних обстоятельств. О которой все слыхали, но видать не видали, как Веничка Кремля. Таких знаю тоже человека два-три. Правильно: среди них – Виктор Голышев.
Не случайно он переводит, в основном, американскую литературу, хотя когда-то был, по его словам, «помешан» на английской. Его слова: «В Америке лучшие книжки написаны про отдельного человека, визави общества – не обязательно против, но он – один, и это – самое главное, что есть. Там больше степеней свободы. Там есть простор какой-то, он в прозе тоже виден».
Этот простор мы видим и слышим в книгах, звучащих для нас голосом Виктора Голышева. Я знаком с ним давно, но вижу редко. Однако у меня есть особый дополнительный взгляд на Голышева, своя призма. Она называется – Иосиф Бродский.
Бродский вспоминал Виктора Голышева – Мику – часто. Не помню, чтобы он еще о ком-нибудь говорил со столь неизменным восхищением. Посвящал ему стихи, писал длинные стихотворные послания. Первое – в январе 1971 года из Ялты, потом три из Нью-Йорка: в 74-м, 77-м и 95-м. В декабре 95-го, с приглашением приехать в гости посмотреть на дочку Анну, Нюшу. Даже если б Голышев сразу бросился оформлять документы – вряд ли успел бы: в январе 96-го Бродский умер.
Послание написано четырехстопным ямбом, как и предыдущие (одно даже онегинской строфой) – легкость и раскованность в них истинно пушкинские: «Я взялся за перо не с целью / развлечься и тебя развлечь / заокеанской похабелью, / но чтобы – наконец-то речь / про дело! – сговорить к поездке: / не чтоб свободы благодать / вкусить на небольшом отрезке, / но чтобы Нюшку повидать».
Похабель в посланиях, кстати, тоже пушкинская эпистолярная. Одна из степеней свободы.

Но и дружеская ненатужная трогательность – тоже: «Старик, порадуешься – или / смутишься: выглядит почти / как то, что мы в душе носили, / но не встречали во плоти. / Жаль, не придумано машинки, / чтоб, околачиваясь тут, / пельмени хавать на Тишинке. / Авось, еще изобретут».

Вряд ли кому другому могли быть посылаемы такие стихи – на протяжении четверти века. Откровенное письмо всегда говорит об адресате так же много, как об авторе.

 

Profile

serednyak: (Default)
serednyak

May 2017

S M T W T F S
 1 2 3 45 6
7 8910111213
14151617181920
21222324252627
28293031   

Style Credit

Expand Cut Tags

No cut tags
Page generated Jul. 22nd, 2017 10:37 am
Powered by Dreamwidth Studios